Problems of Oriental Philosophy
INTERNATIONAL ACADEMIC SCIENTIFIC JOURNAL
Философия сложности как постнеоклассическая метатеоретическая основа: особенности эпистемологии и практики

Абульгасан Фархад оглу Аббасов

Главный научный сотрудник Института философии и права Национальной Академии Наук Азербайджана, доктор философских наук, профессор


Философия сложности как постнеоклассическая метатеоретическая основа: особенности эпистемологии и практики


 

Сегодня трудно указать сферу науки или практики, где человек не имел бы дело со сложными системами. И чем дальше, тем больше возрастает необходимость «столкновения» с объектами, сложными не только в поэлементно-коли­чественном смысле, но и по совокупности всех иных признаков (структурных, информационных, генетических, эволюционных, функциональных, управленческих, саморегуляционных и т. д.). «Сложная система» является центральным понятием не только системного подхода, но и всего комплекса научных дисциплин. Произошло закономерное смещение в исследовательских установках и акцентах: от «системы» вообще – к «сложной системе», от традиционного «объекта познания» - к «феномену сложности».

Как правило, сложные системы не поддаются познанию и освоению с помощью обычных традиционных приемов и средств. Потому приходится вырабатывать новые, неординарные подходы, процедуры и методы, разрабатывать качественно нетрадиционные теории. А это, разумеется, прежде всего, дело специальных дисциплин, каждая из которых на уровне своих целей и задач пытается познать собственные предметы исследования как конкретные сложные системы. Но сам по себе необходимый специфический подход к сложности со стороны отдельных конкретных дисциплин в условиях, когда отсутствует междисциплинарная общая конструкция исследовательских процедур и методов, не избавляет совокупное знание о том или ином объекте от излишнего партикуляризма, от чрезмерной разобщенности и несогласованности между различными слоями, уровнями и аспектами знания. Это, несомненно, негативно сказывается как на эффективности познания конкретных систем, так и на общем состоянии развития научного знания. Возрастание же тормозящих моментов и факторов в эволюции науки, естественно, отрицательно влияет на саму общественную практику, затрудняет решение актуальных проблем современности – как на локальном, так и региональном и глобальном уровнях.

Таким образом, складывается объективная необходимость в разработке «единого языка» («общего слуха») как основы для эффективного исследования феномена сложности. Понятно, что реализация данной потребности не только и не столько задача отдельных узкоспецифических дисциплин. В своей относительной полноте и завершенности задача выполнима на уровне фундаментальных общетеоретических суждений и построений. И роль философии, ее универсального теоретического арсенала в данном случае неоспорима. В этом смысле считаю вполне закономерным функционирование в современной науке понятия «философиясложности». Опираясь на философский концептуальный аппарат, на общетеоретическое видение проблем, можно достичь заметного успеха в попытках переноса наличного знания о сложности из одних сфер науки и практики в другие, в создании общей исследовательской конструкции, необходимых эпистемологических предпосылок и основ. Благодаря общефилософскому видению принципиальных сторон, особенностей в становлении, функционировании и эволюции сложностей, возможно формирование конструктивных условий для выявления правильных путей, подходов и процедур в изучении, управлении конкретных сложных систем. Эта особенность уже делает любую специфическую задачу какой-либо отдельной науки, занимающейся «своими» системами, неспецифической. Анализ проблем структурообразования и системности, самоорганизации и самодвижения, субстанциональной определенности и саморегуляции, принципиальных вопросов соотношения порядка и беспорядка (хаоса), стабильности и неравновесия, разнообразия и единства, функциональной чувствительности и структурной устойчивости и т. д. с философских позиций позволяет четче и обоснованнее формулировать теоретические построения специальных дисциплин касательно их собственных объектов-сложностей, находить изоморфные законы в разных областях, отыскивать аналогии (1).

Насколько значимо философское осмысление феномена сложности, особенно очевидно на примере исследования общемировых проблем современности – экологических, демографических, энергетических, финансово-экономических, глобализационных в целом и других. Как известно, разрешение этих проблем требует привлечения огромных ресурсов (финансовых, людских, временных, интеллектуальных). К тому же, сложности глобального порядка трудно поддаются реальному экспериментированию. Нет здесь возможности искать ответы методом проб и ошибок (да она и неприемлема!), а «навязать» объекту-сложности необходимое поведение весьма проблематично. Получается, что реальный выход – обратиться к наличному знанию о физических, химических, биологических и психологических системах (в аспекте их становления и эволюции – «диаграммы перспектив»). Разумеется, существенную роль здесь будет играть возможно-наличное знание о самих глобальных сложностях (в прошлой и настоящей их жизнедеятельности). Но дело в том, что «стыковка» этих слоев знания – не механический акт и отнюдь не простая задача. Синтез знаний на уровне их творческой конвергенции возможен только на основе общей эпистемологической базы. Опираясь на нее, можно найти ответы на вопросы, чем и как воздействовать на глобальную систему (экологическую ли, демографическую ли и т. д.), чтобы придать ей нужное поведение.

Разработка «философии сложности», ее изучение и пропаганда – веление времени, которое усиливается с каждым днем в условиях неординарных, качественных изменений в науке, технике и технологиях, а также в природе обществ и мира в целом. Философия сложности представляет собой важнейший атрибут не только в прогрессе науки и научного мировоззрения, но также духовного развития, человеческой практики в целом. Ее идеи и принципы необходимы как полезные компоненты в индивидуальной, общественной и глобальной практике. В драматических условиях общественных и глобальных трансформаций она способна дать позитивные ориентиры, наметить пути и быть опорой для индивида, общества и мира в их стремлении избежать нарастания хаотизации (турбулентности) и достичь нового «спокойного состояния» и благополучия.

«Философия сложности» является необходимым и важнейшим компонентом того фундамента, который зиждется в основе не только демократической «формулы жизни», но и современного научно-теоре­тического мышления, которое я, условно, называю критическо-синергетическим. Впрочем, можно утверждать, что именно критическо-синер­гетический тип мышления представляет собой основной «инструмент», как в позитивной трансформации обществ, так и в достижении справедливого, взаимовыгодного сотрудничества в мире, в развитии его коммуникативных и толерантных качеств. Внутренняя диалогичность, продуктивная конвергенция, разрешение противоречий путем согласования, стремление к единству посредством разнообразия – неотъемлемые качества такого мышления.

Человечество запуталось в лабиринтах общемировой сложности, все опасности которой, с одной стороны, трудно понимает, а c другой – не очень-то желает признать мировая элита. Она не готова согласиться с тем, что демократия и прогресс человечества не совместимы с культурной гомогенизацией, лишенной морального содержания и социальной сущности. Она не желает признать, что экспансионистская глобализация, идентичная культурной гомогенизации и тотальному господству «совершенного», есть конкретное порождение идеологии суперматериализма и в качестве таковой изначально лишена заботы о социальной и международной справедливости, подлинной демократии, духовности, морали и этики. Эта элита не хочет считаться с тем, что массированное формирование ложной убежденности в правоте философии суперматериализма и рыночного фундаментализма чревато полной потерей человечеством способности оценить направление и масштабы грядущего надлома, всеобщего противостояния и глобального хаоса. Как пишет Клаус Maйнцер: «В эпоху глобализации условия жизни человека становятся все более сложными и труднообозримыми. Мы ежедневно сталкиваемся с неустойчивыми равновесными состояниями в политике, экономике и обществе. Некоторые страны опасаются потери привычного уровня и уклада жизни и наступления хаоса. Другие видят возможности творческого обновления и завоевания новых рынков» (7, с.125).

Мировая элита, оказывается, немощна перед новой сложностью, образовавшейся в эволюции человечества. Она запуталась в подборе ключей к этой сложности. В противном случае она не искала бы выход в идеологии, основанной на откровенном эгоизме и двойных стандартах, цинично, жестоко и нагло отметая исторические традиции, а также великолепные наработки человечества на пути к нравственному идеалу. Стержнем же этой идеологии экономического порабощения и духовного растления является англосаксонский либерализм, явно исчерпавший себя и немощный в сложившейся ситуации. Он не готов и не способен уберечь человечество от хаоса, кризисов и катастроф. В нем изначально аккумулировано множество элементов античеловеческого содержания. Да и не преследовал он какую-то гуманистическую цель со дня своего зарождения и становления, как несущая идейно-теоретическая база для формирующегося буржуазного уклада жизни. Экономическое развитие и технико-технологический прогресс не был сопряжен с идеалами справедливости, равноправия и процветания для всех. Мотивы прибыли, наживы, обогащения, эксплуатации доминировали над всем и вся. Они были и движущим средством производства, и его целью. За прошедшие столетия «триумфального шествия» капитализма эти доминирующие носители экономического, научно-технического и технологического развития отнюдь не ослабли и не утратили свои позиции, наоборот, окрепли и во многом приобрели извращенные формы.

В системе элементов капитализма, собственно, и не было внутренних рычагов торможения – в том смысле, чтобы добровольно останавливаться перед Злом, знать меру и не переходить границы приличия, разумного и здравого. Одергивать и сдерживать приходилось со стороны. В сущности, раскрутка капитализма и его историческое развитие всегда сопровождалось налаживанием ограничений (запретов) извне. Много сил и усилий человечества были направлены на удовлетворение этой необходимости, дабы придать капитализму рациональность в сочетании с этичностью.

В этом плане отнюдь не имею в виду «вклад» К. Маркса, античеловеческий, демонический и ложный по многим своим теоретическим предпосылкам и основам. Маркс, в отличии, например, от великого социолога Макса Вебера, а также его исследователей, как Т. Моммзен и Э. Мейер, не исходил из идеи «множественности» капитализма, верной по существу и доказанной исторической социологией. Он предпочел служение догматическим постулатам своей философии всемирно-исторического процесса, не смотря даже на то, что в ХХIV-й главе «Капитала» сам же приводит множество примеров «совместимости» раннего (и не очень «раннего») капитализма с рабовладением. Вопреки доказательствам эмпирически ориентированной, объективной социологии истории – тому факту, что капитализм явление не только Нового времени и его «виды» существовали не только в античности, но и в средние века, Маркс в угоду своей линеаризованной, псевдореалистичной теории всемирно-исторического процесса, понимаемого как последовательность смены «общественно-экономических формаций», «так красиво расположившихся на незыблемой лестнице Прогресса» (4, с.81), абсолютизировал «единственность» капитализма своего времени.

К. Маркс, считающий себя последовательным диалектиком, можно сказать, омертвил социально-политическую философию «своего учителя» - Гегеля, ибо не понял и не хотел понимать одну из главнейших составляющих его эпистемологической системы – учение о сложности и усложнении во времени. Капитализм, как феномен сложности, не рассматривался Марксом как таковой, а именно, во множественной дифференцированности уровней и аспектов единой сложности. Догматизм и аксиоматичность в отношении «собственного видения» взял вверх. Его видение сущности оказало на других столь масштабное и сильное влияние (тогда и после!), что даже Моммзен и Мейер отправлялись, в конечном счете, от постулата «единственности» капитализма. Они, также как и Маркс, пытались понять суть «целого» путем анализа одной «части», пусть даже определяющей и ведущей, а именно – «современного» капитализма. Следуя этой искаженной логике, вынуждены были отождествить «древний» капитализм, историческая реальность которого была доказана, как говорится, собственноручно, с «современным» капитализмом – таким же образом, как и классики политической экономии и их главный критик К. Маркс. Разумеется, «эпистемологический плюрализм» М. Вебера, фундаментально развернутый мыслителем в работах «Аграрная история Древнего мира», «История хозяйства» и «Город», остался недосягаемым и непонятым многим до сих пор. Согласимся, что уже этот факт во многом сыграл на руку глобальному капитализму – в том смысле, что обеспечил ему возможности для изворотливости и выживания. Диктат капитализма, явный и беспощадный и сегодня, был реализован благодаря диктату над истиной.

Но это лишь одно из последствий диктата над истиной. Дело в том, что тоталитаристская по существу и форме мысль Маркса увел человечество совсем не в ту сторону, несмотря на все его благие желания и мотивы. Не желавший видеть в капитализме сколь-нибудь оправданную историческую естественность и закономерность, этот поборник «Добра», открыл изначально ложный, нечеловеческий, безмерно растратный и жестокий путь в будущее – дорого к ещё большему Злу, чем капитализм-империализм. Заодно, в конечном счете, основательно девальвировал, лишил привлекательности и живучести на многие годы и поколения такие понятия, как социализм, социальная справедливость, демократия, равноправие и братство, права человека, социальная реконструкция и т.д. Мыслительная установка этого демонического классика оказалась столь заразительной, хваткой и клещнистой, что даже сегодня по всему постсоветскому пространству большинство радетелей демократии и прав человека (политических пассионариев), за мизерным исключением, рассуждают и действуют, фактически, по-марксистски – сугубо ангажировано, резко предвзято, однобоко и агрессивно. Мыслительная и деловая толерантность, внутренняя готовность и способность к взаимопониманию, диалогичность, искреннее уважение оппонентов, признание их положительных человеческих и профессиональных качеств не вписывается в духовно-практический мир этих акторов политического процесса. Естественно, что в условиях доминирования такой мыслительной установки мало гарантий быть услышанным и понятым какому-то подлинному ученому-интеллектуалу. У этих самовлюбленных участников политического пространства, как правило, гипертрофированное «Я» стоит впереди всяких идей и идеалов, самых достоверных научных положений и рекомендаций.

В целом же, замечу, доминирование элементов тоталитарного мышления –атрибут нашей философии управления обществом и государством, если говорить о наличии таковой. Именно тоталитарность мышления во многом мешает реализации обществом своих потенций, его выходу на более перспективный структурно-функциональный уровень, осмыслению и освоению прогрессивного «магистрального пути». В силу исключительной важности проблематики хотелось бы более подробно остановиться на особенностях тоталитаристского мышления,мировоззрения и практики тоталитаризма вообще.

Особенности тоталитаризма заключаются в следующем:

1. Его представители возможность оптимизации общественной организации и государственного устройства, форм и методов социально-политического управления усматривают не в реализации самости и потенций общества как единого целого, а в опоре-ставке на единичное, особенное, на часть целого. Например, на сильную харизматическую личность и режим личной власти, как носителя принципов подлинной государственности; на «революционный класс» и его политическую организацию; на «избранный народ» и его тотальное господство над иными («низкосортными») народами; на одно этническое начало в ряду других этнических начал в единой исторической общности, называемой нацией; на один клан или регион по соображениям родственно-земляческих мотиваций и т. д. Возвеличивание, гиперболизация роли частного и особенного, дьявольское стремление ставить часть над целым, умертвление самости иных частей в угоду избранной части, вплоть до паралича самого целого – все эти характеристики тоталитаристской установки были не просто безобидной гносеологией и забавой заблудших «теоретиков», но и жесточайшей, убийственной практикой человеческой истории, издевательством над людьми и народами. Несмотря на все старания величайших мыслителей-гуманистов, а также триумфы науки, техники и технологий, даже «современная эпоха» не стала Веком Разума. И что весьма печально и тревожно – это то, что разлагающая сила столь античеловеческой практики пробивает себе дорогу в будущее.

2. Другой отличительной чертой является ярко выраженный диктат (и диктатура!) – изначальная установка на отчуждение и враждебность, что логически вытекает из первой особенности – из стремления возвеличить роль единичного. Ставка на единичное, на часть целого, разумеется, предполагает игнорирование других частей, их места и роли в самореализации целого. А это никогда не может происходить без проблем, без явной или скрытой борьбы «иных» частей, ибо каждая из них – носитель определенных интересов. Когда эти интересы не учитываются, игнорируются и подавляются, а их носителям и выразителям не предоставляется возможность свободного участия в общем процессе организации и управления обществом, отметаются их права на самовыражение и самореализацию, то возникновение мотивов и действий протеста, вражды и хронического несогласия неизбежно. Отсюда возникает потребность в диктатуре – диктатуре одной части над другими. Подавить и заглушить интересы, притязания, права конкретных людей, социальных групп, классов, этнических сообществ, носителей определенных политических идеологий или религиозных пристрастий, которые отнюдь не собираются мириться с «вытеснением со сцены» и зачастую ожесточенно сопротивляются посягательствам, можно лишь насилием, диктатурой. А для обоснования диктатуры и тоталитарных методов управления пускается в ход принцип «цель оправдывает средства», используются всевозможные средства манипулирования массами и их оболванивания, вся мощь государственно-репрессивного аппарата, органов слежки и надзора. Запускается маховик лжи и обмана, дезинформации, травли и клеветы. «Поиск ведьм», навешивание ярлыков типа «враг народа», «изменник родины» становится распространенным делом. Судебно-правовая система фактически играет роль политической юстиции, исполнителя политических заказов в угоду тоталитарного режима. Ради выживания «избранного» путем подкупов, сговоров и уступок в ущерб национальным интересам налаживаются международные связи поддержки, подкармливается мировая олигархия.

3. Для теоретиков и практиков тоталитаризма свободная и суверенная личность, самоценность индивидуального выражения, к тому же имеющие законные (конституционные) гарантии, являются подлинным бедствием. Лишь регламентируемая, направляемая, политически целесообразная форма инициативы, самовыражения или самоуправления может быть допущена. Свободная самоорганизация индивидов и групп по мотивам самобытных интересов, неформальное объединение и создание негосударственных структур – все то, что относимо к общественному сектору, к развитию горизонтальных (координационных) связей и характеризует гражданское общество, фактически изначально ставится под запрет в условиях, когда государственная (часто унифицированная, сращенная с господствующей партией) политическая власть выступает единственным организующим и субординирующим устройством. Лишь она обладает правом наводить в порядок и представлять интересы. Политическая власть в качестве институциональной системы берет под свой абсолютный и непререкаемый идеологический, политический и экономический контроль как все общество в целом, так и важнейшие сферы его жизнедеятельности. В сущности, не остается места человеку-гражданину, здесь все – подданные.

И не случайно, что человек, например, в марксизме (я уж не говорю о национал-социализме Гитлера и прочих более пещерных разновидностях тоталитарной идеологии!) характеризуется в основном как продукт общественных отношений, его самобытность, монадность, автономность, по существу, остаются либо в тени, либо вообще отметаются. В рамках своей направленности мысли Маркс и его последователи не могли принять в расчет составляющее основу человеческого бытия начало – стремление к индивидуальной свободе. Разумеется, в таком случае не остается места для возможностей политического и экономического выбора индивида. Собственно, уже в этом кроется одна из причин однопартийности советской системы в политической сфере и ее приверженность к единообразию форм собственности в экономике. Отметание плюралистичности, альтернативности, права иных составляющих единой социальной сложности (как в теории, так и на практике) имманентно было присуще марксистско-ленинскому мировоззрению.

Когда же господствуют единообразие, безальтернативность, отсутствие выбора, в конечном счете, имеют место скатывание к диктатуре и тоталитаризму, расцвет и разгул примитивно-первобытной массовой психологии. В таких условиях, разумеется, еще больше подавляются творческие начала как в обществе, так и в отдельных индивидах. Когда же душатся творческие начала, не может быть и речи о позитивной социальной самоорганизации общества как сложности, а это неминуемо ведет к потере перспективы развития и регрессу, разрушает даже основы и возможности новаций. Начинают давать о себе знать разлагающие, тормозящие, деструктирующие мотивы и элементы – идет процесс вырождения системы.

4. Как видим, для тоталитаристского направления даже в лице лучшего своего олицетворения, каковыми являются марксистская теория и коммунистическая практика, характерна самая настоящая агрессия – агрессия против общества и человека. И не только против общества и человека, но и против самой человеческой истории. Взятие под сомнение разумность самой истории человечества как сложности, попросту говоря, неуважение к естеству и самобытности эволюции было характерно для марксизма: вся цивилизованная история человечества, начиная с периода разложения первобытнообщинного, родоплеменного общества и возникновения частной собственности, по существу, является аномалией, ошибкой, которую-де следует исправить. Вспомните знаменитый «одиннадцатый тезис» К.Маркса: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменитьего» (8, с.3).

Заодно, вспомним и о той великой революции две тысячи лет назад, инициатор и выразитель которой, Христос, сказал: «Я пришел не отменять ЗАКОН, а исполнять его». Говоря же об исполнении закона, он имел в виду осуществление Любви. Высшее повеление, согласно Христу: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя», «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас», «Любовь не делает ближнему зла; итак, любовь есть исполнение закона».

Как видим, настоящими мессианскими функциями наделяет себя не Христос, а Маркс, одержимый страстью поставить «ненавистный, неправильный, недостойный мир» с головы на ноги. И в этом деле мессианского замысла и масштаба объединенное усилие и монолитная воля угнетенных масс, пролетариата – прежде всего, должны сыграть исторически исключительную роль. В построении «нового мира» «голодные и рабы» непременно должны поставить на колени «обнаглевшую в своем заблуждении» историю.

Великолепнейший радикал-марксист В. Ленин в своем стиле и на свой манер развил и углубил это главное «творческое начало» своего учителя – возвысил его на уровень реально-практического воплощения, добавив заодно «верное учение» собственными элементами новизны. Он считает неизбежной и реальной «эмансипацию» пролетариата, который должен насильственно ниспровергнуть капиталистов и установить революционную диктатуру. Согласно Ленину, верный марксист – только тот, кто распространяет признание классовой борьбы до признания диктатуры пролетариата, считает государство сугубо инструментом подавления и эксплуатации в руках господствовавшего класса – охранником частной собственности. В пылу борьбы за «светлое будущее» говоря о средствах, формах и целях классовой борьбы, Ленин нигде не упоминает о каких-либо законах. Закон, право, а тем более правовое государство, моральное обоснование политики, всяческие «общественные договоры», компромиссы во имя общего блага, какие-то солидаристские мотивы и прочее тому подобное, все то, о чем думали и писали многие выдающиеся умы, его абсолютно не забавляет и не печалит. У него нет призыва к закону, но есть такое, а именно: «подчиняться надо вооруженному авангарду всех эксплуатируемых и трудящихся – пролетариату» (6, с.357). В статье «Задачи союза молодежи» вождь пролетариата в очередной раз заявляет: «Наша мораль везде и во всем подчинена интересам классовой борьбы пролетариата».

Естественно, что человек такого склада мышления плехановское «не надо было браться за оружие» или церетелевское «класс должен самоограничиваться» по поводу парижской Коммуны мог считать лишь «педантичными нравоучениями». Естественно и то, что революционер-марксист Ленин в известной своей работе «Государство и революция» совершенно серьезно и настойчиво считал нужным писать: «Специфическое «начальствование» государственных чиновников можно и должно тотчас же, с сегодня на завтра, начать заменять простыми функциями «надсмотрщиков и бухгалтеров», функциями, которые уже теперь вполне доступны уровню развития горожан вообще и вполне выполнимы за «заработную плату рабочего» (6, с. 357). Следуя не этой же ленинской логике, но в своей постановке, поступали многие годы спустя наши фронтисты-мусаватисты, придя к власти в 1992 году? Согласно не этой же логике они «замораживали» свои должности, терпя позорное поражение уже через год – в июне 1993-го года? Причем, эти «гордые» и «достойные» носители большевистской мысли, хотя и не идущие ни в какое сравнение с преданными соей идее и своему делу большевиками (ни по чести и уму, ни по отваге и самопожертвованию!), объявляли сей ультиматум не кому ни будь, а опытному политику-профессионалу, которого сами же молили о помощи.

Обратите внимание: в марксистско-ленинской теории субстратом будущего «оптимального общества» выступает даже не народ в целом, а его часть – носитель протеста, ненависти, злобы, которому «нечего терять кроме своих цепей». Пусть это будет сама ненависть против мерзких и бессовестных угнетателей,но от этого она не перестает быть ненавистью как таковой. Прекрасный русский поэт Тютчев писал: «У ненависти душа слепа, плохая советчица она!» Если в основы строительства «нового общества» закладываются не разум, сотрудничество и гуманизм, а ненависть как абсолютно-универсальное орудие преобразований, то такое общество не может быть образцом положительного примера. Созидание невозможно реализовать, опираясь на феномены типа ненависть, зависть, месть, уничтожение другого, то есть на феномены разрушительности, выражающие иррациональные страсти и инстинкты. Источник созидательного – это, прежде всего, рационально-нравственное, социально секуляризованное нечто. Деструктийность в предпосылках оборачивается еще большей деструктийностью в результатах. Каковыми бы благостными ни были исходные мотивы, опора на феномены разрушительности и уничтожения есть отступление от нравственности и разума, есть «созидание нового» методами и средствами дочеловеческой истории, пещерного образа действия. К чему может привести и приводит дрейф в сторону иррациональных разрушительных страстей, – человеческая история демонстрировала не однажды.

5. Дело не в том, что идеологи-теоретики типа К.Маркса, В.Ленина, Л.Троцкого выступали однозначными революционерами. Революция революции рознь! И я не случайно назвал Христа также выразителем и даже инициатором революции – в том смысле, прежде всего, что он заложил основу духовного, мировоззренческого переворота, а точнее, возрождения духа и реконструкции социального. Суть в том, что революция марксистского типа – это вулканическая деятельность вопреки естественному ходу истории, она – дьявольщина в подлинном смысле слова («Мы весь мир разрушим, а потом...»). Маркс и марксисты не хотели и не хотят быть простыми созерцателями и помощниками истории, быть ее повивальной бабкой, акушеркой при родах. Им противен сам естественный плод, рождаемый историей, и скорее всего они готовы убить его. Они сами хотят быть отцом и матерью плода, а родивши таковой, навязать его истории в качестве подлинного начала человечества. Собственно, почти весь ХХ век прошел в муках рождения этого марксистского плода-монстра и его навязывания истории. Таким образом, теория и практика марксизма-ленинизма являли собой форму беспрецедентного неуважения, унижения человека и человеческой истории, посягательства на нее. В них почти нет элементов со-действия истории, но много элементов противо-действия.Учения тоталитаристского направления, в том числе марксистские, никогда не были и не могли быть исторически легитимными. Осмысление тоталитаристского направления поиска оптимума, его сущности-содержания, пользуясь возможностями философии сложности, проливает свет на многие вопросы. Например, становится более понятным, почему западноевропейская по своему происхождению марксистская теория в качестве плодородной почвы для практического воплощения выбрала Россию.

Видимо, отчасти дело в том, что и марксизму и русской государственности были присущи схожие сущностные элементы – агрессивность, экспансионизм, насилие, интервенционализм. Причем, эти элементы, свойственные российской государственности и власти, отмечались самими представителями русской культуры и науки. Так, известный историк, общественный деятель Юрий Афанасьев писал: «За ней (Россией – А.А.) – постоянная агрессивность и экспансионизм, который берет начало со времен возвышения Москвы. Россия всегда жила завоеваниями, присоединяя к себе новые земли... В истории России не было даже относительно продолжительного периода без войн... Завоевывали или обороняли. И никогда не думали о том, как лучше обустроить эти территории, а только как их больше захватить» (2, с.14)

Конечно, из практики реализации марксизма можно привести факты, опровергающие воззрения о полнейшей абсурдности, негодности марксистского учения и анормальности советского опыта. Разумеется, столь же успешно и нетрудно обнаружить и привести факты, разрушающие тезис о непоколебимой истинности марксизма. Впрочем, все доказательства, строящиеся на фактах, относительны, ибо сам метод всегда действует избирательно, селективно, а детерминанты избирательности могут быть самыми разными.

6. Хотя отношение к частной собственности было различным для представителей тоталитаристского направления, тоталитаризм и в экономической жизни характеризует все его разновидности. Например, для идеологов национал-социализма были приемлемы частнособственнические отношения, предпринимательство и конкуренция, всякий капитал, любая (хоть трижды частная) собственность, если они «работают» на нацию. Но эта «работа» целиком и полностью детерминировалась, регламентировалась и тотально подчинялась государству (нацистской партии), в котором торжествовал принцип чиновничества-бюрократии, функционирующей на казарменной дисциплине и строгой иерархической субординации. Для марксистов же уничтожение частной собственности было, как говорится, первичным долгом строителей «нового общества», альфой и омегой деятельности коммунистов. Например, Ф.Энгельс в работе «Принципы коммунизма» пишет: «Уничтожение частной собственности является самым кратким и наиболее обобщающим выражением того преобразования всего общественного строя, которое стало необходимым вследствие развития промышленности. Поэтому коммунисты вполне правильно выдвигают главным своим требованием уничтожение частной собственности» (10, с.85). В «Манифесте Коммунистической партии» же К.Маркс и Ф.Энгельс открыто заявляют: «У пролетариев нет ничего своего, что надо было бы им охранять, они должны разрушить все, что до сих пор охраняло и обеспечивало частную собственность» (9, с.117).

Ставя под сомнение человеческую историю, «правильность» ее эволюции, мыслители и практики марксистского толка, разумеется, не могли согласиться с естественностью сложившихся в обществе атрибутов и состояний. Они не желали смириться с делением общества на сословия, классы. Материально-духовная дифференциация для них неприемлема; структурированность, неоднородность социальной общности чужда им – в той же степени, в какой они недооценивают самоценность, особенность составляющих единиц (частей) целого. Естественно, что они не могли смириться с феноменом частной собственности как одним из главных основ-носителей данной структурированности и естественно-необходимого самовыражения в качестве множественно дифференцированной сложности. Частная собственность, с их точки зрения, не источник разумного развития и фундамент человеческих прав и свобод, а подлежащий уничтожению порок, избавившись от которого можно будет жить в условиях бесклассового общества, свободного от антагонизмов и конкуренции. Только так историю можно научить жить по «правилам разумной жизни». В «Обращении ЦК к Союзу коммунистов» (март 1850 г.) К.Маркс и Ф.Энгельс писали: «Для нас дело идет не об изменении частной собственности, а об ее уничтожении, не о затушевывании классовых противоречий, а об уничтожении классов, не об улучшении существующего общества, а об основании нового общества» (10, с.185). Как видим, в марксизме путь к «согласию и благоденствию» пролегает не через содействие, взаимовыгодное сотрудничество и понимание, а через предпосылочную агрессию, насилие, разрушение и отвергание, через тотальное размежевание, отчуждение и противостояние в контексте классовой борьбы во имя уничтожения этих же классов.

7. Политическая власть, преподносимая в марксизме изначально как «надстройка», с помощью (силой) диктатуры пролетариата преобразовывает и завоевывает экономическую власть, которая чем дальше, тем больше становится отнюдь не пролетарской и не принадлежит пролетариям-трудящимся. Пролетариат и другие угнетаемые социальные группы фактически используются как средство, как расходный материал. Затем эта политическая власть выступает в двуедином ли

Author : Admin | Date: 23-12-2015, 18:40 | Views: 628